«Год великого перешиба»
Все надежды на спокойную и счастливую жизнь для Макаровых разом рухнули в 1930 г., когда советская власть от политики «лицом к деревне» перешла к прямо противоположной политике «кулаком по деревне». Началась сплошная коллективизация, сопровождающаяся раскулачиванием. Вековой уклад жизни миллионов русских крестьян стал стремительно рушиться.

Авторитет Николая Мелентьевича среди односельчан в этот переломный момент сыграл с ним злую шутку. Местные коммунисты, очевидно стараясь ускорить процесс создания коммуны, решили воздействовать на наиболее уважаемого человека в селе, к мнению которого прислушивались все крестьяне. В апреле 1931 г. Николаю было приказано явиться в контору коммуны в селе Сосновском. На вопрос вступит ли он в коммуну, Макаров ответил, что подумает. На размышления ему дали три часа, однако тут же поехали раскулачивать – еще до того, как он успел возвратиться домой.

Согласно архивным документам, 17 апреля 1931 г. общее собрание группы бедноты и членов коммуны при Б.Ильбинском сельсовете постановило признать хозяйство Николая Макарова кулацким. Официальным поводом к этому было названо «использование наемного труда» – якобы в 1930 г. на Макаровых на протяжении 4-х месяцев работали «батраки Тишкевич Роман с женой». Также в качестве еще одной причины значится стандартная для того времени формулировка – о ведении разлагающей агитации против колхозного строя. По этим основаниям хозяйство Макаровых попало под индивидуальное обложение как кулацкое, что означало необходимость выплаты большого денежного налога. В уплату налога было конфисковано практически все имущество семьи. Ульяна вспоминает, как один из кулачивших пнул ногой старый разбитый чугунный котел, желая проверить – стоит ли забирать?

Но это было еще только полбеды. В качестве политической репрессивной меры в те годы широко практиковалось лишение избирательных прав. Это постановление было применено и к семье Макаровых, признанной «кулацкой». Подобное означало, что семья подлежит выселению, ее члены лишаются права голоса и возможности участвовать на народных сходках, получать продуктовые карточки и занимать ответственные должности.

Главу семьи забрали из дому 6 июля 1931 г. и отправили на спецпоселение в Игарку, где ему пришлось работать долгие 7 лет (предположительно на заготовке леса). Николай Мелентьевич оказался в крайне тяжелых условиях: болезни (главным образом – цинга), голод и холод были постоянными спутниками так называемых спецпереселенцев. Жить приходилось в бараках. Вот как описывает состояние таких бараков на севере Красноярского края одна из комиссий НКВД: «В бараках грязь, нар нет совершенно, люди спят на полу, на соломе; слотов и скамеек нет – обедают тоже на полу; помещения не беленые, вентиляции нет, стекла выбиты». Не лучше была ситуация с продовольствием. «Много людей пухнет с голоду и много с ума сходят, так что страшно смотреть. Вы спрашиваете, как нас питают? – хуже собак, хороший хозяин собаку лучше кормит, чем нас здесь. В лавках ничего нет. Наверно, нам скоро будет гибель: хлеба нет, картошки тоже, пшено кончается, и есть нечего. Мы стали черней земли от тяжелой и горькой жизни» – описывали ситуацию некоторые переселенцы.

В июле 1931 г. Аграфену с 7 детьми (5 родных и 2 неродных), младшей из которых было всего 3 года, повезли в районный центр – Агинское для выселения за территорию района. Планировали ли отправить семью к отцу или просто оставить в пустом поле – неизвестно. Но в Агинском с Аграфеной произошел сердечный приступ, и ее положили в больницу. Дети на какое-то время остались совершенно одни. Ульяна Николаевна помнит, как они бегали по доскам строящегося дома в центре села. Болезнь Аграфены заставила власть изменить свое решение – семье было разрешено вернуться домой. Но в доме в ее отсутствие кто-то сильно «похозяйничал». «Весь пол был задрат, золото наверное искали, все было дыбором», – вспоминает Ульяна Николаевна. В сложнейшей ситуации, соседи помогли кто чем мог, поделившись тряпками, подстилками, изредка кормив оголодавших детей.

Для больной матери и детей возрастом от 18 до 3-х лет начались тяжелые годы. Чтобы не умереть с голоду, Ульяна Николаевна с другими детьми втайне ходила на колхозные поля собирать колоски. Иногда им приходилось убегать по снегу в лаптях от председателя колхоза. Собирали щавель, который называли «рачики», так как рвать его приходилось в соответствующей позе. Щавель носили на мельницу, чтобы смолоть вместе с другой травой и шелухой от картошки и испечь из этой «муки» хлеб. Были моменты, когда Ульяна падала в голодные обмороки. Впрочем, не все жители села знали, что такое голод. Ульяна вспоминает, как однажды она зашла к мельнику, с которым дружил ее отец. В тот момент он доставал из печи большие булки белого хлеба. Голодного ребенка так и не угостили.

Предчувствуя возможность раскулачивания, Николай Мелентьевич зарыл в лесу березовый туес с медом. Дети долго его искали и не могли найти. Его удалось обнаружить только через пару лет - весной, когда край туеса оголился от снега и земли. Поскольку в Игарке свирепствовала цинга, Аграфена с детьми отправляла Николаю посылки с сушеной картошкой и чесноком.
1488986666 Николай Макаров в 1930-е годы
Находясь в ссылке, Николай пытался опротестовать решение о раскулачивании его семьи. В августе 1934 г. он написал жалобу в Иркутский Краевой Исполком по Восточно-Сибирскому краю (главный орган власти по Восточной Сибири).
Крестьянское мое положение. В 1931 году в апреле я Б-Ильбинским сельским советом подведен под индивидуальное обложение. Все имущество конфисковано. Я имею от роду 65 лет, как неспособный к физическому труду имею удостоверение за № 171 Врачебной трудовой экспертизы. Жена вторая Аграфена также неспособна к физическому труду, имеет удостоверение Агинской экспертной комиссии за № 428, утратила общую трудоспособность на 50%. Имеем мелких ребятишек: Анна – 13 лет; Антон – 11 лет; Ульяна – 9; Лида – 7 лет, Ольга – 5 лет. В данное время я, Макаров, нахожусь на иждивенчестве, не имея никакого скота и других, а старший сын Кирилл 20 лет живет отдельно и считается лишенным избирательных прав за меня. Подведение под индивидуальное обложение Б.Ильбинский совет осуществил неправильно, ввиду того, что я эксплуатировал и содержал 2-х работников. Вовсе неправильно – никаких работников у меня не было, имел едоков 9 человек, рабочих лошадей 1, коров 2, овец 5, свиней 1, машин земледельческих никаких не было кроме 1 плуга, 2 борон, всего доходности по окладному листу за 1931 год – 237 руб, за 1930 – 251 р. Почему подпадал под индивидуальное обложение, как крестьянин середняк. А ввиду всего изложенного осмеливаюсь просить Иркутский краевой Исполком рассмотреть мою жалобу и установить гражданские права мне и отдельному моему сыну Кириллу.

Жалоба была рассмотрена. Восточно-Сибирский краевой ИК изучил материалы дела, постановил ходатайство Макарова отклонить и признал его справедливо раскулаченным.

В 1937 – 1938 гг. Николай Мелентьевич вернулся из ссылки. С собой он привез баночку конфет, в которой в семье до сих пор хранятся пуговицы. Лишение нажитого имущества, голод, ссылка отца подкосили жизненные силы большой и крепкой семьи. В 30-е годы от туберкулеза и черной оспы одна за одной ушли из жизни сестры Ульяны Николаевны: Аня, Лида и Оля. Ульяна Николаевна вспоминает как лежала словно живая с красными щеками умершая Лида, а отец подставлял зеркало, чтобы определить – дышит она или нет.

Потеряв 7 лет жизни на севере, Николай Мелентьевич вернулся в совершенно другую страну. Теперь государство зорко следило за личным подсобным хозяйством крестьян, собирая налоги и ограничивая количество скота. Более одной коровы, свиньи и двух овечек держать запрещалось. При этом требовалось отдавать государству 15 килограммов масла с коровы в год. В таких условиях самим крестьянам молока практически не оставалось – на покос брали с собой пить обрат. Пчелиные ульи также облагались налогом. Поэтому Николай изготовил так называемые дуплянки (деревянные чурки, полые изнутри), что позволило продолжить держать пчел. Свиней запрещалось смолить, так как государство требовало сдавать свиные шкуры для производства сапог. Многие крестьяне уводили свиней смолить в лес.
1488986532 Ульяна Фроленкова с родителями
Крепкий хозяйственник Николай Макаров, прошедший две войны, с болью в сердце воспринимал происходящее. Он был потрясен произошедшим с его семьей «раскулачиванием» и дальнейшими связанными с этими событиями. «Если бы мне кто-нибудь тогда (на войне) сказал, что я так буду жить, я бы его на месте расстрелял», – с горечью говорил он. Ненавидя советскую власть, но не имея сил ничего ей противопоставить, он напутствовал дочь Ульяну записываться в любые кружки кроме комсомола. В последние годы своей жизни он попросил сына Кирилла сжечь церковные книги, чтобы не подвергать опасности семью.

В конце 1930-х годов Кирилл уехал жить на территорию современного Казахстана, где «кулацких детей» меньше ограничивали в правах. Там он женился и подарил жизнь десяти детям, из которых только шестеро достигли зрелого возраста, а четверо умерли в детстве. По сей день потомки Кирилла Николаевича Макарова живут в Алма-Ате и нескольких деревнях Казахстана.

Перед Великой отечественной войной, Ульяна Николаевна окончила 8-летнюю Агинскую школу. В 1940 – 41 гг., чтобы избежать зачисления в школу фабрично-заводского обучения, она приписала себе год в свидетельстве о рождении (16-летних в ФЗО уже не брали), но сделала это неумело, другими чернилами, так что подлог был сразу обнаружен. Спас Ульяну знакомый милиционер, который жил в Гладково. Он объяснил, что ее бы все равно не взяли в ФЗО из-за возраста родителей и инвалидности матери. Испорченное свидетельство порвали и выписали новое.

***
В 1932 г. семья Фроленковых, как и многие другие, подверглась раскулачиванию. Главу семьи – Леонтия Филлиповича арестовали, осудили на 10 лет лишения свободы и сослали в неизвестном направлении. Больше о его судьбе ничего неизвестно, из ссылки он не вернулся. «По сей день я не знаю, где он и похоронен» – писал его сын Алексей в своих записках в конце 1980-х гг. Многочисленные запросы в ФСБ, архивы и в органы внутренних дел пока не дали результатов. Никаких документов об осуждении Леонтия Фроленкова не обнаружено. Этому есть несколько объяснений. Во-первых, документы могли просто не сохраниться, так как большое количество дел раскулаченных было уничтожено в 1950-е годы. Во-вторых, Леонтия Филипповича могли осудить по уголовной статье, а уголовные дела в те годы долго не хранились. В-третьих, нельзя исключать, что судьба Леонтия Фроленкова решилась не по закону, а по чьей-то злой воле, что тоже может являться причиной отсутствия каких-либо официальных документов. Ясно одно: мой предок либо был расстрелян, либо умер на месте ссылки.
1488986775 Леонтий и Наталья Фроленковы (в первом ряду)
Все имущество семьи Фроленковых было конфисковано, мать с детьми выгнали из дому, который был построен руками их отца. Впоследствии в этом доме будет находится сельский магазин. Алексею к этому времени было всего 8 лет. Видимо, семью собирались выслать на север, но они «прятались и жили холодные, голодные». Проснувшись утром 11 декабря 1935 г. Алексей обнаружил свою мать мертвой – ее сердце не выдержало всех напавших на семью бед и несчастий. Так началась сиротская жизнь Алексея Леонтьевича и его братьев. «Что такое горе в жизни мы знаем», – писал он. После смерти матери Алексей вместе с братом Василием отправились к другому брату – Михаилу, который в то время работал на прииске в Верхней Мане. До места шли пешком три дня. Так начались скитания Алексея по братьям «в поисках жизни и хлеба». Вероятно, братья, озадаченные своими проблемами. не всегда внимательно относились к 11 летнему ребенку. Впоследствии, будучи уже взрослым мужчиной, Алексей Леонтьевич даже поругался с братом Иваном, вспомнив забытую с детства обиду. В Агинске, где брат Василий работал в больнице, Алексей окончил семилетнюю школу, после чего с 1939 г. по июнь 1941 г. работал в Партизанском леспромхозе. Затем он снова вернулся на В. Манский прииск, где до августа 1942 г. трудился старателем.

Александр Дементьев
Учитель Истории и Обществознания
Школа №12 г. Красноярск РФ
Разработчики сайта:
Анастасия Скороделова
Санат Капышев